Ne vidno kirillicu?

См. также:Rambler's Top100

Д.Веневитинов
Страница автора:
стихи, статьи.



СТИХИЯ:
крупнейший архив
русской поэзии


Дмитрий Веневитинов (Русские поэты, 1996)

А. Архангельский

Дмитрий Владимирович Веневитинов прожил короткую, стремительную жизнь. Для воспитания будущего поэта были приглашены лучшие учителя, раскрывшие перед ним ясный, гармоничный, величественный мир античности и тайны древних языков. Знал Веневитинов и современные европейские языки: французский, немецкий, английский, итальянский. Отечественную словесность ему преподавал А. Ф. Мерзляков - известный в то время теоретик, критик и поэт, автор песни "Среди долины ровныя...". Музыку - композитор и пианист Геништа. Живопись - художник Лаперш... То, чего не успели или не смогли дать Веневитинову учителя, восполнило самообразование: с семнадцати лет он посещал в качестве вольнослушателя лекции в Московском университете.

Полнота знания о культуре минувшего стала почвой для самостоятельного творчества; к 1824 году, когда Веневитинов поступил на службу в Московский архив Коллегии иностранных дел и вошел в круг "архивных юношей" (выражение Пушкина), он уже был автором нескольких стихотворений, по преимуществу вольно перелагавших античных и новоевропейских авторов.

В его ранних стихах запечатлен путь, обычный для начинающего поэта тех лет. От дружеских посланий ("К друзьям", "К друзьям на Новый год"), пронизанных привычными мотивами "служения муз", поклонения свободе и радости, "занятий сладостных и мирных", он легко переходит к поэме "Песнь Кольмы" (1824), скроенной по образцу шотландских "Поэм Оссиана" (автором их был гениальный мистификатор XVIII века Дж. Макферсон). Рядом с шотландским эпосом - и русская старина ("Евпраксия"), и кристаллически-строгая западноевропейская форма сонета...

Ко времени создания "Сонетов" (1825) окончательно сложился неповторимый литературный мир поэта Дмитрия Веневитинова. Это мир, где слово освобождено от груза конкретности, а события жизни действительной перенесены в пространство человеческой мысли. Элегический словарь, достаточно традиционный, преобразуется, наполняясь философским смыслом.

Веневитинов создает и несколько оригинальных философских сочинений в прозе, среди которых выделяется диалог "Анаксагор", где по воле автора собеседниками оказываются жившие в разные эпохи древнегреческие философы Анаксагор и Платон. Молодому поэту неважно, когда жили "настоящие" Платон и Анаксагор и могли ли они обмениваться суждениями. Главное, что оба они любили мудрость больше всех земных наслаждений и что в седой древности их волновал тот же вопрос о возможности торжества гармонического "золотого века", который в XIX столетии занимает и любомудра Веневитинова.

К 1823 году в Москве образовался кружок любителей мудрости - любомудров, куда, помимо Веневитинова, вошли прозаик В. Ф. Одоевский, критик И. В. Киреевский, литераторы Н. М. Рожалин и А. И. Кошелев; примыкали к кружку прозаик и историк М. П. Погодин, поэт и филолог С. П. Шевырев. Эти молодые тогда писатели бросили вызов философским вкусам эпохи. Они обратили свой умственный взор на труды мыслителей "Германии туманной" - Шеллинга, Фихте, отчасти Канта. Формально кружок распался в 1825 году, но духовное единство продолжало еще какое-то время сохраняться.

На краткое время с любомудрами сблизился Пушкин. Он создал стихотворение "Три ключа", явственно перекликающееся своими размышлениями о трех эпохах человеческой жизни с веневитиновскими "Три розы" (1826), "Три участи" (1826 или 1827). Пушкин даже стал инициатором издания журнала любомудров "Московский вестник" (Веневитинов автор его программы). Но "поэту действительности" была чужда некоторая умозрительность, свойственная Веневитинову, который так обращался "К любителю музыки" (1826 или 1827):

	Когда б ты знал, что эти звуки,
	Когда бы тайный их язык
	Ты чувством пламенным проник,-
	...Тогда б ты не желал блеснуть
	Личиной страсти принужденной,
	Но ты б в углу, уединенный,
	Таил вселюбящую грудь.
	Ты б тайно слезы проливал
	И к ним горячие объятья,
	Как друг вселенной, простирал.
Все характерно в этом стихотворении. И желание не просто переживать строй музыки, но знать ее "тайный язык". И стилизованное под "немецкий синтаксис" строение фразы: "в углу... Таил вселюбящую грудь". И выражение "друг вселенной", гораздо более "туманное" и романтически всеобщее, чем пришедшее в русский культурный обиход из Франции "друг человечества"... Ведь даже драматическое чувство безответной любви к княгине Зинаиде Волконской - хозяйке одного из лучших литературных салонов Москвы,- становясь темой лирики, обретало у Веневитинова возвышенное и философическое звучание ("Элегия", "К моему перстню", оба - 1826 или 1827).

На зыбком фундаменте этого очень выразительного сочетания драматизма ощущений и ясности мысли покоится веневитиновское представление о роли художника в мире, о его небесном призвании и положении в земном обществе. Не случайно поэт, блистательно переведший фрагмент "Фауста" И.-В. Гете, выбрал для вольного перевода и две другие сцены гениального немецкого писателя, ставшие одним из лучших поэтических его переложений. Первая сцена - "Земная участь художника" (1826 или 1827) - показывает утро из жизни прекрасного живописца, вынужденного ради пропитания писать портрет "толстой, дурной собою кокетки" и лишь урывками между заказными работами имеющего возможность трудиться над изображением Венеры-Урании. Муза утешает отчаявшегося мастера: "Тебя живой восторг, художник, награждает. ...И честью ты богат, хотя ты и не знатен". Знакомые по литературе романтизма конфликты гения и толпы, праведности и богатства, творчества и хлеба насущного. Здесь они обретают завершенное, классически точное воплощение. Но вот проходят годы и годы, и разворачиваются события, показанные в сцене "Апофеоза Художника". Юный ученик копирует в галерее картину, когда вносят сюда купленное на деньги князя-мецената полотно, изображающее Венеру-Уранию. "Потолок открывается. Муза, держа художника за руку, является на облаке". Но великий живописец при этом почему-то не радуется; напротив, он с горечью вопрошает:

	Пусть славят все мои творенья!
	Но в жизни славу знал ли я?
	Скажи, небесная моя,
	Что мне теперь за утешенье,
	Что златом платят за меня?
И, разрушая романтический стереотип, взывает к Музе, "указывая на ученика": "Венок ему на небе уготовь, Но здесь подай сосуд очарованья, Без яда, слез, без примеси страданья!"

Сам Веневитинов не знал бедности, не был обойден славой, но жизнь внесла в эти его строки очень личный и непоправимо трагический подтекст.

При въезде в Петербург поэт, и без того не отличавшийся здоровьем, был по недоразумению арестован, допрошен и день-два продержан на сырой гауптвахте. В дальнейшем он, при всей увлеченности новой службой в Азиатском департаменте, страдал от гнилого северного климата. Зимой 1827 года он простудился; болезнь остановить не удалось, и вскоре врач предупредил собравшихся в квартире больного друзей, что жить Веневитинову осталось несколько часов. Сообщить ему страшную весть выпало А. С. Хомякову. Хомяков подошел к умирающему и надел ему на палец перстень, подаренный Волконской, который поэт поклялся надеть или в день свадьбы, или в день смерти...

Из жизни ушел двадцатидвухлетний юноша, прекрасный собою, подававший надежды, заявивший о себе на самых разных поприщах. Элегические формулы его поэзии наполнились вдруг зловещим смыслом прорицанья: "Сбылись пророчества поэта, И друг в слезах с началом лета Его могилу посетил. Как знал он жизнь! как мало жил!" Смысл этот был "закреплен" многочисленными эпитафиями и стихотворными откликами на смерть поэта (Дельвиг и Туманский, Хомяков и 3. Волконская, Лермонтов и Кольцов...). Так родилась и окончательно оформилась легенда о гениальном юноше-певце Дмитрии Веневитинове, легенда, которая стала не менее значимым фактом истории русской культуры, нежели его замечательные стихи.

Источник: Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти т. Москва: Детская литература, 1996.

Главная библиотека поэзии