См. также:
В.Рождественский
Страница автора:
стихи, статьи.
СТИХИЯ:
крупнейший архив
русской поэзии
Автобиография Вс. Рождественского
Всеволод Рождественский
Есть мудрая народная пословица: "Путь дороги не знает". Народ различает понятия "путь" и "дорога". "Путь" для него значительнее, важнее. Он всегда продиктован сердцем и совестью, он всегда един, меж тем как "дороги" многообразны.Когда я думаю о том, что уже пройдено, что осталось позади, мне хочется говорить больше о пути, чем о дорогах. И думается, это совершенно естественное желание. А путь этот, как я себе его представляю (речь идет о поэзии), был обусловлен традициями русского реалистического искусства и сквозь все сложности и переплетения дорог шел к единой цели, с тем чтобы хоть малым ручейком влиться в общее русло новой жизни, завоеванной мужеством и трудами родного народа.
Я родился на рубеже двух столетий, весной 1895 года, в городе, который назывался Царское Село, а ныне носит имя нашего великого национального поэта. Раннее детство мое прошло в квартире преподавателей местной гимназии. Стародавние липы и клены пушкинского парка, отраженные в сияющих тихих прудах, величественные создания Растрелли и Камерона, памятники русской воинской славы - все это сопутствовало мне с первых же шагов сознательной жизни. Маленький тенистый городок, окруженный тесным кольцом густолиственных парков, был живым свидетелем пушкинской лицейской юности, и все в нем было полно памятью о пылком кудрявом подростке, бронзовый двойник которого и сейчас задумчиво сидит на парковой скамье, прислушиваясь к шелесту листьев лицейского сада.
Рос я в семье, где любили Пушкина и Некрасова, где мать напевала старинные русские песни и романсы Варламова и Гурилева, где старшие брат и сестра читали Герцена и Чернышевского, увлекались студенческими песнями 1905 года. Интерес к поэтическому слову пробудился у меня еще на гимназической скамье. Директором гимназии был тогда поэт и филолог, тонкий знаток античной древности Иннокентий Федорович Анненский - добрый друг нашей семьи. Он учил нас, гимназистов, не только латинскому синтаксису, но и строгой простоте и точности античной поэзии. Наряду с Пушкиным, в юношеское сознание входили и Катулл, и Овидий, и величественный пафос греческой трагедии.
Последние классы гимназии я кончал в Петербурге и, поступив на филологический факультет университета, еще застал предреволюционную пору его существования. Студенчество резко делилось на "аристократов" и "демократов". Мои симпатии были отданы демократическому лагерю. Мы носили синие косоворотки под студенческой тужуркой и от всей души ненавидели "белоподкладочников" с их лощеными проборами и длинными парадными сюртуками. Различие одежды символизировало более глубокие, идейные расхождения.
Шел второй год империалистической войны, обнажившей всю несостоятельность насквозь прогнившего царского режима. В народе росло глухое недовольство, на борьбу с самодержавием уже готовились подняться рабочие окраины столицы. С каждым днем сгущалась предгрозовая атмосфера. Все это отзывалось и в чуткой студенческой среде.
Но академическая жизнь все еще шла в устоявшемся русле, и многие из нас, по юношеской беспечности, не представляли себе, какие бури и испытания предстоят нам впереди.
Филологам свойственно интересоваться явлениями литературной жизни вне казенных лекций и программ. Среди нас было несколько начинающих поэтов, объединившихся в творческий кружок, тесно связанный с пушкинским семинаром либерального профессора С. А. Венгерова. Мы собирались чаше всего на частных квартирах, читали свои стихи, обсуждали их в дружеском кругу и старались разобраться в той пестрой многоголосице школ и течений, которыми так богата была предреволюционная литературная среда. Некоторые из нас уже и тогда чувствовали ущербность, упадочность модернистского искусства, его оторванность от тревог и волнений окружающей нас жизни. Символисты, акмеисты, футуристы пребывали в неустанной междоусобной борьбе. Но нас больше всего привлекал чистый лирический голос Александра Блока, кумира нашей юности, потому что в нем слышали мы неугасимую честность художника, правду и совесть его сердца. "Узнаю тебя, жизнь, принимаю и приветствую звоном щита!"- стало нашим неписаным девизом. Конечно, все мы были в той или иной степени затронуты модным в то время эстетизмом, пристрастием к тематике, окрашенной в книжно-романтические тона, но здоровое чувство действительности уже начало проникать в наши стихи, правда не очень решительно, потому что еще были сильны навыки условного литературного языка. Мне пришлось потратить немало времени, чтобы освободиться от этих юношеских пристрастий.
Помогло поистине счастливое обстоятельство - знакомство и сближение с семьей А. М. Горького, где мне довелось быть студентом-репетитором. Почти два года, проведенные под гостеприимной кровлей горьковского дома, были, по сути, моим вторым университетом.
За вечерним чайным столом Алексей Максимович вел беседы с приходившими к нему посетителями, людьми разных профессий и воззрений, и присутствие при этих беседах помогало мне разобраться в литературной обстановке того времени. Здесь видел я и деятелей литературы, и художников, и музыкантов, и ученых, здесь же в домашнем кругу неоднократно слушал пение Ф. И. Шаляпина. Обо всем этом я впоследствии рассказал в своей мемуарной книге "Страницы жизни" ("Страницы Жизни: Из литературных воспоминаний", изд-во "Советский писатель", М.- Л., 1962.)
Всегда сочувственно относящийся к молодежи, к ее творческим начинаниям, Алексей Максимович привлек меня в 1918 году к сотрудничеству в основанном им издательстве "Всемирная литература". С этого началась моя работа поэта-переводчика. Я переводил английские народные баллады о Робине Гуде и произведения поэтов Озерной школы, помогая при этом и библиографическому отделу. Здесь же произошло мое знакомство с А. А. Блоком, в то время ближайшим сотрудником издательства. Я часто провожал его домой, на Офицерскую, и мы вели незабываемые для меня беседы. Общение с Александром Александровичем отношу я к самым значительным событиям моей жизни.
Со "Всемирной литературы" и возникшего в скором времени Союза поэтов, где при председателе А. Блоке мне довелось быть секретарем, в сущности, и началась моя профессиональная литературная работа. А в 1920-1921 годах вышли и первые стихотворные сборники - "Лето" и "Золотое веретено", еще отмеченные сильным влиянием господствовавшего в дореволюционной литературе эстетизма.
Возвращаясь несколько назад, упомяну о внешних событиях жизни.
Осенью 1916 года по "общестуденческому призыву" с третьего курса университета я попал в царскую армию, где должен был держать экзамен на первый офицерский чин. В самый канун свержения самодержавия получил я погоны прапорщика инженерных войск. Но мое офицерское состояние кончилось очень скоро. При первой же возможности я, как и многие мои сверстники студенты, вернулся в университет. Это произошло, впрочем, после пребывания в отрядах Советов рабочих и солдатских депутатов, ночных патрулирований по городу и стычек с юнкерами Керенского.
Но академическая жизнь едва теплилась в сильно опустевших университетских аудиториях. Все, что происходило вне их стен, было и нужнее и интереснее. Весною 1918 года я ушел в только что образовавшуюся Красную Армию, где и пробыл около пяти лет в скромной должности помкомвзвода. Участвовал в обороне Петрограда от Юденича, со своим минным отрядом бороздил на тральщике - портовом буксире - серые волны Финского залива, вылавливая мины, разбросанные английскими интервентами.
Это было трудное, но вместе с тем и прекрасное время ни на минуту не угасающих надежд на то, что жизнь, завоеванная в борьбе, должна принести счастье и отдых Советской Родине.
Воинская часть, в которой я служил, входила в состав петроградского гарнизона, и это давало мне возможность не прерывать связи с литературной средой. Была пора, когда ясно обозначился победный перелом на фронтах, и жизнь города постепенно начала вливаться в нормальную колею. Правда, стихи продолжались и в военной обстановке, но носили они несколько отвлеченный и даже книжный характер. Все же, как мне думается, романтическая приподнятость и образов и самого поэтического языка в какой-то мере соответствовала общему настроению подъема, охватившему нашу побеждающую страну. В окопах болотистых низин Колпина и Пулкова возникали образы вольных стрелков Робина Гуда, а на тральщике в Финском заливе вспоминались подвиги русских моряков эпохи парусного флота.
Непосредственное сближение стихов и живой действительности пришло несколько позднее. Это совпало со временем первых пятилеток, и решающую роль сыграли мои странствия по родной стране, когда мне пришлось стать непосредственным свидетелем вдохновенного созидательного труда наконец-то вздохнувшей свободно страны.
Я видел опаленные душным июлем приднепровские степи, где в каменистых отрогах вырастала казавшаяся тогда гигантской плотина Днепрогэса; в Лорийском ущелье Армении слышал жаркое дыхание цехов медеплавильного завода. Два лета провел с геологами Средней Азии в горах Заилийского Ала-Тау в поисках свинцовых месторождений для строившегося тогда чимкентского индустриального гиганта. Видел первый товарный состав, прошедший вдоль казахстанских предгорий по рельсам только что построенного Турксиба. Но главным во всех этих незабываемых впечатлениях были люди с их новым отношением к труду, к братскому многонациональному в нем содружеству.
Один за другим выходили в эти годы мои сборники - лирическая летопись впечатлений, теперь уже вдохновленных самою жизнью. В них были и отклики на события общественной значимости, и природа нашего Юга и Средней Азии, и облик родного города на Неве, и имена деятелей русской национальной культуры, и просто лирика сердца.
С первых же дней Великой Отечественной войны я пошел в Народное ополчение и за четыре года, проведенные на Ленинградском, Волховском и Карельском фронтах, пережил едва ли не самый значительный период своего жизненного пути. Должность военного корреспондента армейских и фронтовых газет давала мне возможность широкой журналистской деятельности, не говоря уже о том, что много примечательного прошло перед моими глазами. Мне довелось быть участником прорыва ленинградской блокады, освобождения Новгорода, форсирования реки Свирь, я видел победные салюты у стен Московского Кремля.
За время войны вышло три сборника стихов, и мне хочется благодарно вспомнить рабочих типографий, набиравших один из них - "Голос Родины"- в голодную и холодную зиму 1943 года в блокадном Ленинграде. На фронте же была начата, а после победы завершена мемуарная книга "Страницы жизни", в которой рассказано о встречах и общении с замечательными людьми, многое определившими в моей литературной судьбе,- об А. М. Горьком, А. А. Блоке, С. А. Есенине, В. В. Маяковском, А. Н. Толстом.
Годы войны, проходившие для меня сперва в близких окрестностях Ленинграда, затем в волховских и карельских лесах, в межозерье Ладоги и Онего, вернули мне ощущение родного севера, которое в юные годы было заслонено яркими впечатлениями южного моря, кавказских гор и казахстанских степей. В стихи снова вошла наша скромная северная природа, с полями и перелесками, березовыми рощами, тишиной лесных озер,- неистощимый источник любви к родной стороне.
Народ веками жил в окружении родной ему природы, она была неизменной спутницей его труда и отдыха, вдохновительницей его творческих стремлений. Эта тема, так же как и связанные с нею образы народного творчества, стала мне особенно близкой в последние годы. Возможно, этому способствовало то, что у меня всегда было пристрастие к миру красок, форм и звучаний, к тому вечно цветущему саду жизни, где человеку нашей эпохи суждено быть неустанным и взыскательным садовником.
С юношеских лет я чувствовал влечение к изобразительным возможностям поэтической речи. Но лишь много позднее пришло понимание того, что все внешнее в ней должно быть подчинено правдивой и точной передаче живых интонаций лирического голоса. Борьба за простоту и естественность - в тесных рамках, которые все же поставлены условностью словесного искусства,- дело нелегкое; нелегкое, но достойное, завещанное еще Пушкиным, его "прелестью нагой простоты". И мне всегда казалось, что соблазнительная сложность хитроумных словосплетений, бьющих на внешний эффект, имеет лишь частное и стороннее отношение к подлинной сущности искусства. Надо только помнить, что истинная простота, точность и ясность, присущие реалистическому искусству,- не элементарность, а высшая ступень порою очень сложного движения мысли и чувств.
В полной убежденности, что только такая простота может найти путь к сердцу народа, я и стремился к ней, насколько хватало моих возможностей.
Предвоенные поездки по стране познакомили меня с культурой братских народов, с их самобытным творчеством и поэзией. Я стал переводить то, что меня интересовало, и это было новым обогащением моего лирического кругозора.
Продолжалась работа и над переводом классической поэзии Запада, начавшаяся еще со времен "Всемирной литературы". А с начала 30-х годов меня привлекла возможность заняться работой для театра - в области оперного либретто, где, как известно, широко применяется стихотворный текст. Здесь встала передо мной задача поэтического перевоплощения, создания сценических характеров. Музыка сама по себе стала занимать значительное место в кругу моих интересов.
G благодарностью вспоминаю я и годы фронтовой, чисто журналистской работы, когда я писал все, что нужно было для военной печати,- начиная с лирических и сатирических стихов и статей и кончая листовками политотделов и маршевыми песнями.
Вот то многообразие "дорог", которое сама жизнь направляла в русло единого "пути". Судить о том, как складывался этот путь, мне самому было бы затруднительно. Пусть об этом говорят стихи - лирическое отражение пережитого и передуманного.
В этой книге собрана лишь часть того, что было написано и напечатано за многие годы литературной жизни. Вероятно, автор не мог избежать при отборе некоторых личных пристрастий. Но в общем полагался на суждение и советы друзей, за что и обязан им своею признательностью.
Источник: Всеволод Рождественский. Избранное. М., Л.: Художественная литература, 1965.
