См. также:
А.Межиров
Страница автора:
стихи, статьи.
СТИХИЯ:
крупнейший архив
русской поэзии
Отрицаемое время: Выбор мастера, или трагедия вкуса
Илья Фаликов
Александр Межиров говорил младшему собрату (назовем его Ф.):- В ваших стихах есть отвага и нет оглядки. Цветаева гениальный поэт, но учиться полезней у Ахматовой.
Разговор состоялся около тридцати лет назад. У Ф. были трудности с выходом первой книги, добрые люди передали его рукопись Межирову - тот откликнулся короткой насыщенной рецензией, пара абзацев из которой потом стала предисловием к вышедшей-таки книге.
Выбор мастера происходит по любви. Ф. прочел в "Неделе" вот эти стихи: "Обессилел, ослеп и обезголосел,- Мне искусство больше не по плечу. Жизнь, открой мне тайну своих ремесел,- Быть причастным таинству я не хочу. Да будут взоры мои чисты и невинны, А руки натружены, тяжелы и грубы. Я люблю черный хлеб, деревянные ложки и миски из глины, И леса под Рязанью, где косами косят грибы".
К той поре Межирова уже знали в стране. Он написал "Балладу о цирке" и "Календарь", а впереди были "Серпухов", "Прощание с Юшиным", его шедевры. Он никогда не был на авансцене. Это была слава особого свойства - едва ли не внутрицеховая. Однако Ф. своими ушами в конце 60-х слышал, как студенты под гитару пели "Артиллерия бьет по своим" на палубе судна в районе острова Шикотан. Двадцатилетним поэтам тогда было известно, что Евтушенко взлетел с ладони Межирова,- это не совсем или совсем не отвечало действительности. Но такова была легенда. Легенда - житейский жанр Межирова.
Странное было время. В.Кожинов напечатал статью о Межирове как о трагическом поэте современности, а Ст.Куняев говорил тому же Ф.:
- Пастернак - мост между Блоком и Межировым.
Межиров протянул юному честолюбцу томик Анненского и попросил с листа прочесть "Куклу" - ему было важно проверить слух и голос гостя. Позже - через годы - Межиров написал: "Я тебе подарил только звук, Только сущность поэзии темной". Это не относилось напрямую к Ф., но у Межирова в учениках и обкрадывателях были и А., и Я., и несть им числа, и лишь потому здесь упоминается Ф.
"Мастера - особая Поросль. Мастера! Мастером попробую Сделаться. Пора!" Многие клюнули на межировскую мнимую самоаттестацию. Ему и его недоброжелатели охотно уступили титул мастера, ибо версификационное мастерство считается чем-то второстепенным относительно боговдохновенности.
Звук смастерить невозможно. В заповеднике мастерства - в переводах - именно там властвует межировский звук. Межировский Ираклий Абашидзе - "Голос из белой кельи" - образчик поэтической первоначальности. Тень, отброшенная межировским Кавказом, слилась с тенью от "Стены" его же Марцинкявичюса, и в этой широкой всеевропейской тени свежо и хорошо, как около Кастальского источника.
Говорят, в свое время Шеварднадзе предложил Межирову перевести Руставели - и Межиров не взялся за эту работу. У него есть свой порог. Роковое чувство меры. Трагедия вкуса, обуздавшего безумную прихоть певца. Его выбор.
"Там, где тень бывает от стены",- бунинский стих, столько давший Межирову. Пребывать в тени на поприще славы? Так. В межпоэтических отношениях дело не ограничивается вольным или невольным усвоением метафоры или даже интонации. Сам эпитет "поэзии темной" взят Межировым у Бунина как сущностный угол зрения на свое искусство, на происхождение и бытование стихового слова в мироздании. Межиров постоянно искал для себя пустыннически-аскетический стих. Вот почему оказалась возможной такая - давняя - его фраза по телефону:
- Я пришел к заключению, что Блок - второразрядный гений.
Пауза. Младший собрат, бывший боксер, спрашивает:
- А кто работает по первому разряду?
- Ходасевич.
В чем тут дело? В том, что Блок - это роскошь, театральная нарядность, необузданное своеволие и во многом импровизация. Все то, от чего всю жизнь уходил Ходасевич, "Елена Кузина" которого отозвалась не только в межировском "Серпухове", но и вообще в тоне и акустике его стиха. Межиров хищно переимчив. Мандельштамовский "шашлычный дым" Тифлиса проплыл над тбилисской вещью Межирова ("Над Курою город старый..."). Это был свой род инакомыслия.
- Задним числом я понял, что, когда я писал "Коммунисты, вперед!", во мне звучал Мандельштам: "Мне на шею кидается век-волкодав..."
Вероятно, поэт что-то путает. По крайней мере, ту интонационную фразу, что лежит в основе двусмысленно-знаменитого стихотворения, можно отыскать - и сходства тут больше - в "Триполье" Бориса Корнилова. Не в этом дело. Существенней другое: ни Ходасевич, ни Корнилов в пору создания "Коммунистов" и близко не подпускались к пиршественному столу советского стихотворства. Но около письменного стола Межирова всегда проходила вереница отверженных поэтических теней. Межиров на практике, в самом стихе, утверждал живую связь русских поэтов, для него не существовало опущенных звеньев в волшебной цепи русской поэзии, и Мандельштам, убитый коммунистами, в силу поэтического безрассудства командовал ими на поле другого сражения.
Существует дистанция между полем действительности и полем поэзии. На войне был московский мальчик, вчерашний школьник - в поэзию же вошла коллизия "интеллигенция и война", а точнее - "поэт и война". И вина. Много вины. Сквозная вина. И правда, в Синявинских болотах Межирова мерз и погибал совсем не Вася Теркин, а "фантазер и мечтатель, его называли лгунишкой". Теркин не тонул в воде и не горел в огне - межировский автоперсонаж признается: "Ты пришла на меня смотреть, А такого нету в помине". Он неслыханным образом в разгар милитаризма и едва поугасшей борьбы с космополитизмом вторит голосу с Запада: "Прощай, оружие!"
Он отказывается от войны. Не в пацифистской полуслепоте - напротив: "О войне ни единого слова Не сказал, потому что она - Тот же мир, и едина основа, И природа явлений одна". Он продолжал числиться в поэтах фронтового поколения, совершенно перевернув тему, и тут было не стихийное или продуманное ницшеанство - опять-таки напротив: у Межирова нет героя-победителя, нет апофеоза воинской славы, грохота триумфаторской колесницы. Он переводит войну в плоскость бытийственной игры: цирка, балета, биллиарда, ипподрома, ринга, в область Человеческой Комедии, где "все приходит слишком поздно". Старые свои стихи, перемешав с новыми, он собирает в поэму "Alter ego". Зачем? О чем это?
- О разложении личности.
- А почему в "Огоньке"?
- Я там начал печататься. Круг описан.
Так объяснил публикацию в софроновском "Огоньке", а год на дворе стоял, кажется, 73-й. Но верить его комментариям к себе - не стоит. Он говорит: "Малевание с натуры чуждо поэзии" - и пишет массу образцов своей видовой живописи. Злоба дня повсеместно сквозит в его стихах - он утверждает:
- Только чудовищная гениальность Некрасова могла переварить злободневность.
Про него говорят: мистификатор. Всякое говорят. Межировская правда - его преданность поэзии и его стихи. "Был русским плоть от плоти По мыслям, по словам. Когда стихи прочтете, Понятней станет вам".
Он живет в США. Трагедия вкуса.
Источник: "Арион", No.2, 1997.
