См. также:
Н.Коржавин
Страница автора:
стихи, статьи.
СТИХИЯ:
крупнейший архив
русской поэзии
Предисловие к книге `Стихи и поэмы. Москва: Худ. лит. 1992.`
Наум Коржавин
О такой книге, как эта, в которой я смог бы предстать перед отечественным читателем таким, каков я есть, я давно уже и мечтать бросил. Время, благоприятствовавшее зарождению и появлению моих стихов, никак не благоприятствовало публикации многих из них. Правда, получается сегодня эта книга не совсем такой, как мечталась. Некоторых стихов и поэм, которые раньше не могли быть напечатаны по цензурным условиям, названия которых нередко значились в протоколах обысков, то есть написанных всерьез и без всякой оглядки,- здесь нет. Но не вошли они в эту книгу не из-за цензуры и давления, а по моей собственной воле. Слишком далеко ушел я от многого в них.В каком-то смысле такое обращение со стихами противоречит моим собственным установкам. Я и теперь убежден, что в принципе, хотя поэт, как все люди, с годами меняется (в своих взглядах и восприятии), стихи, написанные им в определенный период его жизни, потом переоценке и переделке в этой связи не подлежат - разве что в направлении большей выраженности прежнего замысла. У них остается своя первоначальная связь с "вечностью", то есть с миром вечных ценностей, если, конечно, она вообще была присуща данным стихам. Другими словами, если они - поэзия, если они прорываются к гармонии сквозь дисгармонию бытия. То, что изменилось время и с ним ты сам, не может служить основанием для отказа от старых стихов. Так я думал раньше, да и сейчас так думаю.
Но эпоха, с которой связана моя жизнь, внесла (надеюсь, на время) в эти установки существенные коррективы. Просто потому, что внутреннее развитие человека не было свободным. Поэт, как всяческий человек, испытывал слишком плотные воздействия не только аппарата подавления, но и контролируемого "духа времени", причем воздействию подвергались не только политические представления - для искусства это еще полбеды, - а элементарная шкала человеческих ценностей, естественное уважение к таким качествам, как здравый смысл, милосердие, доброта и т. п. В двадцатые годы все эти качества романтически связывались с мещанской ограниченностью - впрочем, как порой и сама романтика. Сияющая цель самим своим существованием оправдывала средства - даже при отрицании этого принципа. Романтизирован - и то, конечно, только бессознательно - мог быть только высокий и беспощадный прагматизм. Он определял тогдашнюю духовную атмосферу. В годы сталинщины осознанная и неосознанная ностальгия по этому стилю досталинской, "революционной" эпохи была нашим единственным духовным достоянием - всем, что несколько поколений моих современников могли противопоставить ее прострации. Не важно, противопоставляли ли мы этот дух тому, что мы видели вокруг себя (то есть считали ли существенным то, что видели) или, наоборот, доказывали изо всех сил себе и другим, что этот дух живет и в наших днях, только иначе преломляется в более сложной обстановке (и поэтому все, что мы видим и нам не нравится,- несущественно). Сам этот "дух" под сомнение не ставился - о возможности иных проявлений духовности мы и представления не имели. Нам было с самого начала внушено, что все иное - классовая корысть и мещанство, бескрылая заскорузлость. А какой человек - тем более считающий себя поэтом - в те годы уступил бы такой бескрылости?
Что касается меня, то я в разное время (до 1957 года, когда я окончательно стал свободным человеком) отдал дань обеим тенденциям: то скорбел о том, что революция подменена, то - три-четыре года, с 1945-го по конец 1948-го - гордился тем, что умею видеть ее продолжение "и в наших днях - лавирующих, веских" (цитата из невключенного стихотворения). Сервилизмом не было не только первое отношение к революции (оно в те годы было главным криминалом), но и второе. Ибо и то и другое пыталось отстоять себя от ликующей прострации, ставшей тогда основным признаком преданности и достоинства.
Но, сознательно и бессознательно противопоставляя себя таким образом этой прострации, мы сохраняли хотя бы номинальную верность и диалектическому отношению к элементарным нравственным ценностям, продолжали в обстановке еще более тотальной и бессмысленной жестокости традицию оправдания бесчеловечности (хотя теперь она рикошетом ударила и по самим зачинателям этой традиции).
Конечно, практически большинство из нас ни к какой бесчеловечности отношения не имели, к ней не стремились, но в теории романтически оправдывали ее - поскольку сами, как представлялось, были причастны к миру более высоких ценностей. И причастием этим дорожили.
Здесь не место оценивать меру греховности этого соблазна - достаточно признать, что она не мала. Но об этом я надеюсь еще рассказать в автобиографической прозе, в которую, вероятно, в качестве жизненных фактов войдут и некоторые из стихов, не включенных мной в эту книгу. Они, вероятно, могут быть любопытны тем, кто заинтересуется духовно-психологической атмосферой, которой дышала молодая интеллигенция в 30-е, 40-е и в начальные 50-е годы XX века, ее исканиями впотьмах.
Но предлагаемая мной теперь читателю книга (как я во всяком случае надеюсь) явится не пособием по истории страшной и стыдной эпохи, а живым явлением сегодняшней поэзии. Вполне возможно, если бы какие-то из не вошедших в эту книгу стихов - и особенно роман в стихах "Начальник творчества" - печатались тогда, когда были написаны, они бы дожили до сегодняшнего дня и, естественно, вошли бы в эту книгу. Но тогда они напечатаны быть не могли, а представлять себя ими сегодня, несмотря на то, что многое в них до сих пор мне близко и дорого, значило бы совершать насилие над собой. В них есть неустранимые места, которые противоречат всему, чем я сегодня живу, нравственной дезориентированности, которых я сегодня стыжусь. Беда не в том, что в них, допустим, излагаются неверные взгляды (в стихотворении "16 октября" дан неверный, с моей сегодняшней точки зрения, образ Сталина, но оно входит в эту книгу), а в том, что уродливое не должно вдруг выдаваться за прекрасное и наоборот. Как ни отрицай, а нравственное все-таки где-то сливается с эстетическим (безнравственное - уродливо). Беда отвергнутых мной стихов не в темах, не в так называемой "гражданственности" или историчности - история слишком непосредственно занималась каждым из нас, чтобы кто-то в той или иной мере мог искренне ее игнорировать. Возможно такое "довление современности" плохо для поэзии, но тенденциозное пренебрежение ею еще хуже. Нет, не "злободневные темы", не политические, а именно нравственные - точней, нравственно-эстетические ошибки,- это главное, чего я не могу простить ни себе, ни тому из написанного, что их содержит.
Да, для меня - это порок, прежде всего эстетический - ведь в конечном счете это ведет к разнобою с естественным читательским восприятием, к которому все равно так или иначе обращается поэзия. Я отнюдь не думаю, что этим пронизано все, что написано мной в те тяжелые, смутные годы. Многое из этого я теперь печатаю. Возможно, со временем (если мои стихи доживут до этого времени, чего никто про себя знать не может) и кое-что из того, что мне сегодня в старых стихах кажется неприемлемым, сгладится. Но сегодня я никак не могу представить это на суд читателя.
Из сталинщины никто не вышел без потерь, и я не исключение. К сожалению, отражается это и на моей книге.
Н. Коржавин, Бостон, США, 3/V.90.
