См. также:
В.Багрицкий
Страница автора:
стихи, статьи.
СТИХИЯ:
крупнейший архив
русской поэзии
1941-1942 гг. Коричневая тетрадь. Письма к маме и Володе Саппаку.
Всеволод Багрицкий
1 ноября 1944Пусть эта тетрадь, подаренная мне в Москве одной милой женщиной, будет моим дневником, книгой стихов и рассказов, в общем — летописью моей новой бродячей жизни.
Итак, все началось 16-го октября. Этот день, мне кажется, забыть невозможно. Я хочу вспомнить какие-нибудь детали, особо поразившие меня, и не могу, потому что детали составляли такое шумящее, грохочущее, плачущее целое, что, пожалуй, вспомнить их сейчас вряд ли удастся. Но все-таки!
Женщины в платках. Ни одного человека без свертка или рюкзака. Переполненные троллейбусы — люди ехали просто сзади, там, где свисают две веревки и лесенка ведет на крышу. Ободранные, небритые, ничего не понимающие бойцы. Метро, которое почему-то было закрыто. Санитарные машины, наполненные женщинами в пуховых платках, узлами, швейными машинами. Мое путешествие будто бы пришло к концу. Я должен был уехать из Москвы на машине, но, в связи с появлением нового, более реального плана, вместе с Арбузовым и Гладковым отправился 22 октября на поезде в Казань. Передвигались мы довольно комфортабельно, ни разу не были подвергнуты бомбардировке. Хотя на каждой впереди следующей станции валялись остатки разрушенных вагонов. В общем, нам повезло.
Сейчас нахожусь в Чистополе. В двадцати часах езды на пароходе от Казани. Приехал сюда я только вчера вечером. Но чувствую — тоска здесь невероятная. Найду ли я какую-нибудь работу? Пока живу в гостинице. Обедал я в отвратительной столовой.
Скоро начнется зима, навигация прекратится. И этот дрянной Чистополь вообще будет отрезан от мира. Картина безрадостная. Но жизнь есть жизнь.
Я приехал сюда И, не скрою, плюю На твои холода, На старинную Каму твою. Есть глухая тоска В белоснежных полях До озноба в виске, До тумана в глазах. Как я быстро привык О друзьях забывать,— Спросят нас, кто погиб, И начнешь бормотать. Удилами исхлестаны губы, Опрокинуты дни на дыбы. Тех, кого мы любили,— на убыль! Тех, кого схоронили,— забыть! Самовар, словно маленький карлик, Задыхался, мычал и укачивал. Мы с тобой этот вечер украли У голодных степей азиатчины.10 ноября 1941Каждую весну я приезжал в Кунцево. И с каждым приездом отдалялись от меня дни детства. Когда проходишь по родным улицам, охватывает грусть и тоска. Будто что-то большое, очень хорошее утеряно, но взамен приобретено нечто неизъяснимое и чудесное.
В Кунцево нужно ехать на автобусе. И когда смотришь в окно, то видно, как постепенно центр города переходит в окраину, окраина в пригород. Потом идут большие, всегда влажные, поля. Есть в них скрытая бесконечность и печаль. Меня они всегда заставляют думать о детстве.
Бывает так, что в тишине Пережитое повторится... Сегодня дальний свист синицы О детстве вдруг напомнил мне. И будто мама позабыла С забора трусики убрать... Зимует Кунцево опять, И десять лет не проходило... Пережитое повторится... И папа в форточку свистит, Синица помешала бриться, Синица к форточке летит... Кляня друг друга, замерзая, Подобны высохшим кустам, Птиц недоверчивых пугая, Три стихотворца входят к нам. Биндюжной их встречают бранью, В ней много юга и тепла, И строчки возникают сами И забывают про меня. А я на самодельных лыжах По следу стройному бегу. Меж двух березок, ниже, ниже, Мигнуло солнце глазом рыжим, Снег словно мухами засижен... Так в предрассветном сне, как в детстве, я живу.12 ноябряХочу составить план моего первого рассказа. Рассказ этот я придумал — вернее, не придумал, а задумал — однажды по дороге из Кунцева в Москву.
Дорога от автобусной остановки размыта осенними дождями. В темных лужах плавают желтые листья. Воздух сыроват и свеж. Ветхие домики огорожены серыми заборами. За заборами — клумбы. Здесь любят цветы. Их поливают в засуху и грустят, когда они опадают. У девушки в руках — красный букет астр. У нее в саду не росли астры. Да просто ее дом не имел ни забора, ни сада. Он был двухэтажным и принадлежал какому-то кооперативу со сложным названием. Астры ей подарила подруга, с которой они вместе занимались на курсах медсестер.
Войдя в комнату, девушка поставила цветы в кувшин, затем прилегла на маленькую тахту, покрытую старым украинским ковром. «Вот и осень», — подумала она. Захотелось чаю. Но надо было долго разжигать примус, да к тому же не было сахару. За сахаром нужно с утра стоять в очереди, а это в конце концов надоедает.
Девушка достала с полки старый фанерный ящичек, где хранились фотографии. В большинстве это были мамины друзья и знакомые. Она подумала о чужом прошлом. Вот мама и рядом с ней подруги-гимназистки в белых кофточках, в черных фартуках. Мама уже тогда носила пенсне. Она предпочитала математику и ничего не понимала в истории. А замуж вышла за художника. Фотографий было мало — в семье не любили сниматься, считая это излишним.
Ты помнишь дачу и качели Меж двух высоких тополей, Как мы взлетали, и немели, И, удержавшись еле-еле. Смеялись. А потом сидели В уютной комнате твоей. Был час, когда река с луною Заводит стройный разговор. Когда раздумывать не стоит И виснут вишни за забор. Здесь, ни о чем не беспокоясь. Торжествовала старина. Сквозь лес мигнет огнями поезд, Гудок... И снова тишина. — На дачку едешь наудачку,— Друзья смеялись надо мной: Я был влюблен в одну чудачку И бредил дачей и луной. Там пахло бабушкой и мамой, Жила приличная семья. И я твердил друзьям упрямо. Что в этом вижу счастье я. Не понимая, что влюбился Не в девушку, а в тишину, В цветок, который распустился, Встречая летнюю луну. Здесь, ни о чем не беспокоясь, Любили кушать и читать. А я опаздывал на поезд И оставался ночевать. Я был влюблен в печальный рокот Деревьев, скованных луной, В шум поезда неподалеку И в девушку, само собой. * * * Хотел я написать поэму, Казалось: в волны и — плыви... Решать простую теорему О нищете и о любви. Не вышло. Потому что болью В зубах навязла нищета, А то, что называл любовью, Была смешная суета.Продолжение следует...Источник: Всеволод Багрицкий. Дневники. Письма. Стихи. Москва: Советский писатель, 1964.
